Коль в нашем выпуске шоу «Культура для всех 2.0» мы затронули тему красоты ( «От Тициана до Midjourney»), стоит немного поговорить о том, как трансформировались представления о телесном в истории искусств.
Менялись культура, вера, устройство общества, а вместе с ними и представления о том, каким должен быть человек. История красоты гораздо интереснее, чем чередование моды на худых и полных: за каждым телесным идеалом стоит определенная система ценностей.
Начнём с «палеолитических венер» – небольших женских фигурок с подчёркнутыми грудью, животом и бёдрами. Лицо едва обозначено, конечностям уделено минимум внимания. Всё главное выделено недвусмысленно. Мы не знаем наверняка, для чего создавались эти статуэтки, но их принято связывать с плодородием и изобилием. В условиях борьбы за выживание способность дать новую жизнь могла иметь колоссальную значимость и на уровне пластики это четко артикулируется.
В Древнем Египте тело подчиняется другой логике. Посмотрите на статую фараона: фронтальность, сдержанность движения, строгая организация позы. Фигура словно хранит память о каменном блоке, из которого её высекли. Такой образ предназначен для вечности, и всё случайное, мимолётное здесь неуместно. В этой культуре каждому отведено своё место.
А теперь поставим рядом греческого юношу. Может такое сравнение грубовато, зато очень наглядно. Вес перенесён на одну ногу, другая расслаблена, плечи и бёдра включаются в сложную игру равновесия. Тело получает внутреннюю свободу. Греки придали богам человеческий облик, а человека наделили красотой божественного идеала. Гармония пропорций связана с достоинством человека и упорядоченностью мира.
Правда, свобода эта распределялась не поровну. Мужская нагота стала привычным языком героического образа, женская – долго требовала особого контекста. Афродита Праксителя предстаёт в ситуации купания: даже нагота богини нуждается в оправдании. Эта вещь считается первым изображением полностью обнаженного женского тела в античной культуре.
Римский портрет меняет оптику. В поле изображаемого попадает гораздо больше нюансов человека «какой он есть». Лицо становится объектом пристального внимания и мрамороказывается также пригоден для фиксации морщин и щетины, как и для округлостей грудей и прорисовки кубиков торса. Иногда получается занятное сочетание: тело греческого героя и лицо узнаваемого немолодого римлянина.
Христианское искусство переносит акцент на духовное. В иконе телесный объём уступает место условности, фигуры вытягиваются и уплощаются, лица приобретают особую сосредоточенность. Телесное нивелируется: губы становятся тонкими, щеки – впалыми, глаза утрировано большими. Здесь акцент переносится на переживания иного порядка. Несколько иная ситуация развивается в западноевропейском варианте – здесь образы не утрачивают трехмерности и им присуща прямо-таки земная эмоциональность: образы святых в скульптурах улыбаются, смущаются, скорбят. Человека начинают заново узнавать через переживание.
Возрождение вновь обращается к античному идеалу, но и здесь нет единственного рецепта красоты. У Боттичелли – эфемерная хрупкость, вытянутые силуэты, изящество линий. У Микеланджело – гипертрофированная мощь, напряжение, воля. Его Давид ещё не вступил в поединок, но сосредоточенный взгляд и собранное тело выражают готовность действовать. Физическая красота как демонстрация силы духа.
Знаменитая «Венера» Джорджоне полностью обнажена, но ее нагота лишена плотской манкости, она божественна в своей чистоте. Глаза богини закрыты – контакт со зрителем полностью исключен. А вот «Венера» Тициана встречает нас прямым взглядом и характер наготы сразу меняется: модель знает о присутствии смотрящего на нее.
В барокко тело обретает чувственную полноту. Рубенсовские женщины – словосочетание, ставшее нарицательным: обилие форм, роскошная кожа, ощущение жизненной энергии. Сводить их к личным вкусам художника было бы слишком просто: такая телесность созвучна темпераменту мастера: изобилие и страсть к жизни становятся изобилием живописным.
А вот как раскрывает нам тему лежащей Венеры XX век. Перед нами спящая Сью Тилли Люсьена Фрейда. Та же лежащая обнажённая фигура, тот же сон, но насколько иной взгляд. Место Венеры занимает конкретная женщина, а художник пристально фиксирует вес, складки, тяжесть плоти. Сопоставление особенно красноречиво: у Джорджоне тело воплощает гармонию, у Фрейда предъявляет свою физическую реальность. Здесь нет нисочувствия, ни восхищения перед телом – скорее профессиональный азарт к изображению непривлекательного.
Итак, каждая эпоха демонстрирует свое отношение к телу и образу человека. От символа плодородия и визуализации некоего божественного идеала до конкретной физической оболочки: история телесности показывает, как человек переосмысляет собственную ценность и место в мире.
Автор текста: Диана Трошина.